нос

Люк №1

Эту крышку я сфотографировал последней. Чем не причина с нее начать. Пусть последние станут первыми. Разве я не властен в своем делать, что хочу?
Когда я подошел к Сионской площади уже стемнело. Площадь была оцеплена полицией. На вопрос «Что происходит?» мне ответили неразборчиво. То ли «ацерет», то ли «концерт». Пропустили охотно. Лавируя между немногочисленной публикой, я обошел площадь по периметру, глядя под ноги и не обращая особого внимания на происходившее. Пели какую-то грустную сионистскую песню. Впрочем, нынче все сионистские песни стали грустными, какими бы мажорными и маршевыми они не звучали своим создателям. «Концерт», – подумал я, но тут все зааплодировали и к микрофону прорвалась какая-то барышня и начала гладко и прочувствованно призывать к терпимости и толерантности. «Ага, – сказал я сам себе, – значит, все-таки, демонстрация» и пошел к выходу, отказавшись от мысли найти сегодня крышку работы Михи Ульмана, о которой прочел в газетной статье. И тут я ее увидел. Она лежала как раз за пределами оцепления, и ограждение отбрасывало на нее диагональные тени. В центре – вдавленная ладонь правой руки с будто продырявленными пальцами, а вокруг – в относительном порядке разбросаны точки и запятые. Как палец художника лег, то и вышло. Точка, точка, запятая не выполняют ни своего пунктуационного назначения, ни созидательного. Человечку Адаму тут не появиться на свет. Левая ладонь отпечатана на такой же крышке, положенной в Старом Городе, возле францисканской церкви неподалеку от Новых ворот. Можно только гадать по этим ладоням, что имел в виду Ульман. То ли он собирался переплюнуть псалмопевца и поклясться «если я забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет не только десница моя, но и шуйца моя пусть тоже отсохнет», то ли хотел процитировать другой литературный источник. «Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая» в контексте иерусалимской топографии звучит не столько заповедью, сколько полицейским отчетом.
нос

(no subject)

– Да и чего хорошего ждать от люков? – Сказал тогда, помнится, Соломон. – Никогда я их не жаловал. Ни жан-люков, ни просто люков. Даже Годар с Бессоном всегда были мне подозрительны. Мамочка, не наш Мамочка, а моя покойница, мне говаривала бывало: «Не наступай на люки, Соломончик. Будь осмотрителен, гляди под ноги».
Нет, о самих люках мне нечего сказать. Разве что скопировать из Википедии: «Канализационный люк над смотровым колодцем — сооружение для доступа к подземным коммуникациям, таким, как сточная, ливневая, кабельная или трубопроводная канализация». Мы с вами прекрасно понимаем, о каких подземных коммуникациях идет речь. Недаром наши матери так боялись, когда мы со всей дури прыгали на крышки люков. Боялись так, что привили свой страх и нам, как прививали ветряную оспу и корь. И теперь, когда их уже нет, как принято говорить, мы старательно обходим все люки, недоверчиво поглядывая на крышки, будто ждем, что из-под них раздастся настойчивое и знакомое «Не наступай на люки».
нос

(no subject)

Как долго я кручусь вокруг одного слепого пятна. Сколько раз я находил «простые и правильные слова», чтоб сказать и покончить с этим. Чапек писал, что собаке непременно требуется трижды повернуться вокруг своей оси, прежде, чем улечься. Видал я и таких собак, которые этим не ограничивались. Но мне и тех удалось превзойти. Я позабыл все найденные пути и подходы. Только помню, что они были, что я их находил, а значит, они есть, где-то есть.
Может, обернувшись трижды три и три раза, грянуться, наконец, оземь и встать добрым молодцем?

Сколько оград и преград я выстроил вокруг одной простой задачи – договорить. Одни забываются, другие служат поставленной цели много лет подряд. Вот, например, люки. Почему я решил, что прежде, чем я возьмусь за последнюю прямоту, непременно нужно написать портретную галерею всех знакомых мне иерусалимских люков? Что мне до них? Неужели старая-престарая история, застрявшая в памяти, сказалась? Молодой поэт с нераскуренной трубкой в зубах и цыплячьим пушком на подбородке и тех местах между щеками и ушами, где некоторые растят бакенбарды, а некоторые – так называемые защечные мешки. Что именно растил молодой поэт, было не вполне ясно. Зато его неприход в назначенное время был ясного ясней. «Я, – сказал он, – ориентируюсь по люкам, а сегодня их укрыл снег, и я не нашел к вам дорогу».
нос

(no subject)

Еще целебное слово: «Отставить». Почти что «побоку», только милитаризованное. Так говорил военрук Борис Иосифович Рымша Белорусскоемоефамилие. Я почему-то любил обращаться к нему по всей форме: «Разрешите обратиться, товарищ майор» и слышать в ответ: «Отставить, Зандман! Руки по швам». Хороший был мужик, в общем-то, недаром над ним все смеялись. Майор в отставке.
Отставить, Зандман! – сказал бы он мне сейчас, если б мог. – Не стул от стола, но троп от трупа. Да не моего, твоего.
нос

(no subject)

Излечение говорит: «Все побоку».
С изумлением слышишь, как все мысли, грохотавшие в голове, пока не превратились в ослепительно-белый шум, сливаются с ровным шорохом вентилятора, с мерным рокотом компьютера.
С изумлением вспоминаешь нараставший ужас прошедших месяцев, лет и повторяешь: «Все побоку». Вот так и живут нормальные люди, моя хата с краю, ничего не знаю. Бездна, говорите? Ну так что ж?
Еще помнишь, как пугала бездна и как повергала в отчаянье слепо-глухо-немота тех, чья хата. Но уже готовишься пополнить их ряды, ведь тебе больше не выдержать, не вынести. Счастливый ходишь по краю, как покойник, про которого шепчутся: «Отмучился, бедный».
В сияющем скафандре непроницаемости, невозмутимости не помнишь, запрещаешь себе помнить о Белке и Стрелке, о бе́лках и стре́лках, о белка́х и стрелка́х. Повторяешь чужое слово: «Побоку».
Сколько это продолжается? Месяц? Год? Несколько?
Болезнь говорит: «Ты что, кретин? Думаешь, успокоился, так уже и покойник? Зажмурился, так уже и жмурик? Уши заткнул, так уже и не слышишь?» Уже и уже и уже и. Эгле, королева ужей. Ненадолго вернешься в безвоздушное нормальных, в невесомость здоровых. А болезнь говорит: «Ой ли, нормальных. Ой ли, здоровых. На Ойле далекой и прекрасной будешь славить все блаженство бытия, а здесь тебе ни здоровья, ни здания. Нездоровье, нездание, нездесь». Болезнь много чего говорит в назидание, а ты слушай, внимай. Болесть-лесть, прелесть, болезнь-полезнь.
нос

HARD FATE OF AUTHORS.

Sir E. B. (now Lord) Lytton, in the memoir which he prefixed to the collected works of Laman Blanchard, draws the following affecting picture of that author's position, after he had parted from an engagement upon a popular newspaper:—

"For the author there is nothing but his pen, till that and life are worn to the stump: and then, with good fortune, perhaps on his death-bed he receives a pension—and equals, it may be, for a few months, the income of a retired butler! And, so on the sudden loss of the situation in which he had frittered away his higher and more delicate genius, in all the drudgery that a party exacts from its defender of the press, Laman Blanchard was thrown again upon the world, to shift as he might and subsist as he could. His practice in periodical writing was now considerable; his versatility was extreme. He was marked by publishers and editors as a useful contributor, and so his livelihood was secure. From a variety of sources thus he contrived, by constant waste of intellect and strength, to eke out his income, and insinuate rather than force his place among his contemporary penmen. And uncomplainingly, and with patient industry, he toiled on, seeming farther and farther off from the happy leisure, in which 'the something to verify promise was to be completed.' No time had he for profound reading, for lengthened works, for the mature development of the conceptions of a charming fancy. He had given hostages to fortune. He had a wife and four children, and no income but that which he made from week to week. The grist must be ground, and the wheel revolve. All the struggle, all the toils, all the weariness60 of brain, nerve, and head, which a man undergoes in his career, are imperceptible even to his friends—almost to himself; he has no time to be ill, to be fatigued; his spirit has no holiday; it is all school-work. And thus, generally, we find in such men that the break up of the constitution seems sudden and unlooked-for. The causes of disease and decay have been long laid; but they are smothered beneath the lively appearances of constrained industry and forced excitement."

BOOKS AND AUTHORS:Curious Facts and Characteristic Sketches